jerussalem (jerussalem) wrote in culture_il,
jerussalem
jerussalem
culture_il

Скромное обаяние режессуры Романа Виктюка


Cмелый театральный экспериментатор, заядлый возмутитель общественного спокойствия, неутомимый прапагандист гомоэротики, ажурный певец порока и греха Роман Григорьевич Виктюк вновь в Израиле – имени его на Святой земле сейчас не без трудностей проходит целый фестиваль. Премьеры этого известного театрального мастера всегда ждут с особым нетерпением. Его спектакли всегда вызывают бурные дискуссии, а споры вокруг «гениальности» и «бездарности» Виктюка, наверное, еще долго будут давать повод театральным критикам для бескровных, но принципиальных баталий. Виктюк - режиссер, у которого есть пламенные почитатели и столь же ярые ненавистники. И тех и других Роман Григорьевич заслужил честным трудом

Фото: segodnya.ua
(Фото: segodnya.ua)
 

 
 
За свою жизнь в искусстве Виктюк поставил более 130 спектаклей на сценах ведущих театров, в числе которых МХАТ, Театр имени Чехова, Театр имени Вахтангова, Театр имени Моссовета и другие. У Виктюка есть и своя группа - Театр Романа Виктюка, искусству которого аплодировала публика и в России, во многих странах мира, в том числе – и в Израиле.
В эти дни Театр Романа Виктюка в очередной раз импортирует в Израиль спектакли «Саломея» по одноименной пьесе Оскара Уальда и «Служанки» Жана Жене.
Как опытный мистификатор Виктюк «делает театр» не только в рабочее время. Он искусно культивирует красивые поэтические легенды о себе: все журналисты знают, что Маэстро ездит на работу на метро, без всякой охраны; на репетициях кроет отборным матом народных артисток; носит на пальце перстень цены необыкновенной, подаренный Версаче; его личная официальная вэб-страница в Интернете находится на портале российских гомосексуалистов, лесбиянок и
транссексуалов. Театр Виктюка начинаеся уже на его автоответчике, который первый встечает всех, желающих побеседовать с легендарным режессером. Протяжно, взволованно и нараспев автоответчик декламирует голосом своего
хозяина:
 
Полюби, ты узнаешь сомненья,
Полюби, ощутишь ты парение.
Полюби – ты поднимешься ввысь…
Только падать не торопись.
 
После недолгих объяснений автоответчику, кто я и почему беспокою Маэстро в такую рань, из-за кулис телефонных пространств явил себя сам господин Виктюк, любезно и «категорически» согласившись ответить на все вопросы для израильской газеты «Вести».

- Роман Григорьевич, вы везете «Соломею», так сказать, к родным камням. Будут ли отличаться чем-то израильские спектакли от других гастролей?

- Конечно. Мы очень любим Израиль – это первое. И мы подтвердили это, когда, несмотря на очень активные советы не ехать сюда после ужасного взрыва около дискотеки, уже в тот же день были в Израиле. И играли на следующий день в Иерусалиме в большом двухтысячном зале, в котором только что отказались выступать другие зарубежные артисты. Второе. И в Америке, и в Германии наш спектакль «Саломея» имел (правда, я человек скромный) просто оглушительный успех. Меня даже уговорили в Югославии поставить его с тамошней труппой, и я с радостью это сделал. А когда в югославском театре случился пожар, артисты занятые в спектакле прибежали на пожарище и успели вытащить из огня все декорации «Саломеи». Театр сгорел, но в тот же вечер в другом помещении спектакль был сыгран. Так что в этом есть какой-то благодатный, я думаю – сверху
определяемый знак, который покровительствует и благопрепятствует этой работе. В Израиле мы хотели играть «Саломею» на открытом пространтве, как мы это делали в Югославии на развалинах старинного замка. Кейсария очень бы подошла к той структуре, которая есть в этом спектакле – к открытой форме старого, я бы даже сказал – античного (я этого слова не боюсь, потому что это высокое слово) театра. Мы всегда пытаемся возвращаться к сакральному. Тем более что именно в
Израиле находятся те места, которые непосредственно связаны с той историей,
котораая происходит в этой великой пьесе.

- О вас говорят, как о религиозном человеке. Однако вы, вместе с Уальдом, даете новозаветному каноническому сюжету новую, весьма вольную и даже, можно сказать, – плотскую трактовку. В момент отбора пьесы не было ли сомнений или того больше – чувства богобоязни?

- Нет. Во-первых, в России опыт этой пьесы был преостановлен еще до революции, когда замечательный режиссер Евреинов в Петербурге решил поставить Уальда. Пьеса конечно была запрещена по религиозным соображениям. Потом, уже после Октября, на эту постановку решился Таиров. И вот только в конце двадцатого века мы возобновили то, что должно принадлежать культуре. Постмодернизм допускает многовариантность одного и того же не только житейского, а и мифологического сюжета. Кроме того, можно играть то, что есть в подсознании, а не в реальности.
И это тоже правда. Потому что театр – это своя реальность, которая категорически отличается от жизненной. От мифов мы может отталкиваться, но каждое поколение, конечно, должно миф осмысливать по-своему. И в этом есть величайшее счастье человечества. Поколение имеет право на собственное восприятие того, что сегодня отбрасывает тень из прошлых веков. А тем более, что в основе нашего сюжета лежит судебный процесс над Оскаром Уальдом - все действие происходит как бы в его тюремном помещении. Уальд так до конца жизни и не смог понять, как в Альфреде Дугласе, человеке наделенном от Бога предназначением только любить, было столько ненависти. Об этом свидетельствует огромное письмо-исповедь Оскара Уальда, которое было напечатано только после его смерти. Поэтому наш спектакль больше посвящен Уальду, чем исторической мифической легендарной структуре «Саломеи». Чтобы постичь феномен ненависти и феномен чувственности, Уальд наделяет Бози (Альфреда Дугласа) ролью Саломеи, а на себя берет функцию и роль Ирода. Это кардинально меняет всю эстетическую структуру этого произведения.
 


 
- Герои «Саломеи» испытывают друг к другу смертельную страсть и смертельную ненависть одновременно. Чего больше в спектакле: Любви или Смерти?

- Думаю, что разделить эти две категории невозможно. Но многое зависит от того, к какому зрителю мы обращаемся, в какую среду мы, как бы на крыльях, опускаемся. Если из зрительного зала исходит энергетика любви, тепла и нежности, поверьте, отразившись в сердцах артистов, она возвращается обратно к зрителям, перепрыгивая поверх разыгрываемого сюжетного барьера. В конце спектакля зрители аплодируют прежде всего себе, ощущая, что в них есть способность и потребность любить. И именно в такой магнетической и колдовской стране как Израиль, хотим мы
того или нет, происходит свечение наших и зрительских организмов. Буквально – све-че-ни-е. И когда публика стоя приветствует и великих Образцову, Роговцеву, Фрейндлих, и наших молодых актеров, теперь уже тоже звезд, это особенно ощутимо. И для нас каждый приезд в Израиль это встреча с очень доюрыми лю-би-мы-ми людьми. Я это просто хочу прокричать сквозь расстояния. Не смотря ни на что.


- Вы так много и хорошо сказали о Любви и ни слова о Смерти…


- Скажу. Я думаю, что в искусстве сон и смерть имеют способность приоткрывать соеденительно-информационные каналы с потусторонним миром. Если эта связь с той реальностью прерывается, то чуда искусства не происходит. Смерть – это прорыв человеческой энергетики. А артист существует только как энерговыброс, как своебразная вибрирующая машина. Гениальные актеры прошлых времен, такие как Михоэлс и Зускин, это великолепно подтверждали. А молодые ребята, лишенные следов рабства, материализма и практицизма, просто созданы для того, чтобы быть
прозрачными монадами, которые сквозь себя пропускают свет и из себя этот свет выбрасывают. Это совершенно другая структура. И играя Смерть, играя уход из этой жизни, Искусство всегда побеждает Смерть. Потому что только в театре артисты выходят на поклон, после того, как их персонажи погибают. Артисты кланяются – искусство торжествует. Оно продлевает жизнь или отпугивает смерть – отодвигает приближение этого неизбежного финального рывка в потусторонний
мир.


- Каждый спектакль – это маленькая модель мира, взгляд режиссера на окружающую его действительность. Из чего состоит мир «Саломеи»?

- Мир «Саломеи» зиждится только на одной мысли: в этом мире – в мире, в котором правит Зло, ненависти настолько много, что только любвиобильное и большое сердце, заполняющее собой весь человеческий организм, способно заставить Ненависть отступить. Сердце Уальда это доказало. В вечности ставят памятники не тем, Кого любили, а тем, Кто любил. Любовь побеждает все равно. Говорят, что любовь по своим энергетическим качествам тоньше, нежели тонкие слои второй
реальности. Любовь способна не только пробивать все слои земного шара, но и приобщать. Недаром говорят, что встреча двоих освещается той искрой, котрая приходит из этой самой второй реальности. Из вечности. Мы можем с этим соглашаться или нет в силу своего воспитания, но и Бог, и Всевышний, и вторая реальность, и Вечность – все это существует. Забывать об этом просто грешно. И об этом кри-чит спектакль.


- За годы вашего триумфального шествия по театральным подмосткам мира…


- За это спаибо.

- … вы приобрели в русскоязычной прессе неизменный джентльменский набор эпитетов:
«самый скандальный режиссер»…

- Это не про меня.

- … «апологет гомосексуальности на сцене», «первый сексуальный театральный
режиссер»…

- Это пожалуйста.

- … и так далее. Наличие штампов и ярлыков вас раздражает или, напротив,
веселит?

- Я отношусь к этому с юмором. Самое главное, что в людях, с которыми ты встречаешься, находится отклик на твою нежность и на твою любовь к ним. Все остальное, я думаю, это словоблудие, это та буквенная глупость, которая даже не приближается к тому, чем является и мой театр, и я сам (а я человек скромный). То, что воздвигается журналистами, телевидением и Интернетом – все это строительные леса, за которыми не видно человека. Все равно тайна, которой ты обладаешь, остается с тобой, и уйдет вместе с тобой. Тем более, что мы разговариваем в время празднования моего дня рождения – дня, когда ты опять понимаешь, что тебе девятнадцать. И ты в этом себя утверждаешь. Я глубоко убежден: есть возраст в Вечности и есть возраст, который нам предопределен на Земле. Важно знать свой возраст в вечности: Фрейндлих – тринадцать, Роговцевой - пятнадцать, Образцовой – тоже девятнадцать. Так вот, Алиса и Ада – девченки, а
мы уже закончили школу. А когда тебе девятнадцать, то ты каждый раз начинаешь все сначала, каждый раз ничего не знаешь и ничего не умеешь. И всегда кажется, что каждый спектакль первый в твоей жизни. «Саломея» тоже осуществилась в девятнадцать лет.

 



 
- Как вы считаете, все, что случилось с вами в ваши девятнадцать и с вашим театром, было закономерно, или был какой-то, вероятно, счастливый случай, который и определил вас как Мастера, а нас – как вашу публику?

- Думаю, что все это произошло, еще во львовском оперном театре, который любила посещеть моя беременная мама. Всегда, когда звучала уветрюра к опере Верди «Травиата», семимесячный я начинал биться и проситься в этот мир. Меня призывали Верди и искусство – я в этом не виноват. Я должен был только услышать этот зов и ему следовать. Теперь я слышу шифры, которые идут из второй реальности - они через меня проговариваются. Сам я ничнего не делаю – ни в жизни, ни в творчестве. Можно это называть Ангелом-хранителем, можно - ведомым светом, исходящим из вечного разума, но я следую только этому велению.
 


Борислав Протченко


 
Опубликовано в израильской газете "Вести"


Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments